А у нас война (Светлана Будишевская) / Стихи.Ру

А у нас война

Ученый труд, четыре тома...

Уже ни пламени, ни грома:

Таблицы, сводки, имена.

Машина остановилась.

– Мне до Дьяковского, – говорю.

– И мне до Дьяковского, – смеется молодой парень.

Я – в кабину, он – мой чемодан в кузов, и поехали. Видит, что на мне форма, награды. Спрашивает:

– Сколько немцев убила?

Я ему говорю:

– Семьдесят пять.

Он немного со смешком:

– Врешь, может, и в глаза ни одного не видела?

А я тут его признала:

– Колька Чижов? Ты ли это? Помнишь, я тебе галстук повязывала?..

Одно время до войны я работала в своей школе пионервожатой.

– Маруська, ты?

– Я…

– Правда? – затормозил машину.

– До дому-то довези, что же ты посреди дороги тормозишь? – У меня на глазах слезы. И вижу, что у него тоже. Такая встреча!

К дому подъехали, он бежит с чемоданом к моей матери:

– Скорее, я вам дочку привез!

Вернулась, и все надо было начинать сначала. В туфлях училась ходить, на фронте же три года в сапогах. Мы привыкли к ремням, подтянутые, казалось, что теперь одежда на нас мешком висит, неловко как-то себя чувствуешь. Мы юбок не признавали, все в брюках, вечером их постираешь, под себя положишь, ляжешь, считай, выутюженные. Правда, не совсем сухие. Выйдешь на мороз, коркой покроются. А тут идешь в гражданском платье, в туфлях, встретишь офицера, невольно рука тянется, чтобы честь отдать. Привыкли: паек, на всем государственном, и приходишь в хлебный магазин, берешь хлеб, сколько тебе нужно, и забываешь расплатиться. Продавщица, она уже тебя знает, понимает, в чем дело, и стесняется напомнить, а ты не заплатила, взяла и пошла. Потом тебе уже совестно, на другой день идешь, извиняешься, берешь что-то другое и расплачиваешься за все сразу. Продавцы не обижались на нас, они уже знали…»

Замолкает. И это то молчание, когда любой вопрос неуместен.

«…Я что еще думаю. Вот послушайте. Сколько была война, очень долго… Ни птиц, ни цветов не помню. Они, конечно, были, но я их не помню. Вот такое… Странно, правда?..

Мы только недавно, лет восемь назад, нашу Машеньку Алхимову нашли. Ранило командира артдивизиона, она поползла его спасти. И перед ней разорвался снаряд. Командир погиб, она доползти не успела, и ей обе ноги раскрошило. Мы ее несли в медсанбат, а она просила: „Девочки, пристрелите меня… Кому я такая буду нужна?..“ Так просила… так просила… Ее отправили в госпиталь, а мы дальше пошли, в наступление. След ее потерялся. Мы не знали, где она, что с ней? И куда только не писали, нам никто ответить не мог. Помогли нам следопыты 73-й школы города Москвы. Они нашли ее в Доме инвалидов. Она все эти годы по госпиталям кочевала, ей десятки операций сделали. Она матери своей не призналась, что живая… Можете себе это представить? Вот что такое война… Мы ее привезли на нашу встречу. Она сидела в президиуме и плакала. Потом ее свели с матерью… Через тридцать лет они встретились…

Война и теперь нам снится. То бежишь в укрытие, то на другую позицию. Проснешься – и не верится, что живая… А вспоминать не хочу…»

Физически ощущаю материальность боли, что живет в этой маленькой, кутающейся в старый плед женщине. «Дочка…» – скажет она мне на прощание, неловко протянув вперед горячие руки.

Я иду. Мне теперь не вернуться к себе прежней, когда не было слов: «Оттуда даже если живой придешь, душа болеть будет. Теперь думаю: лучше бы в ногу шли в руку ранило, пусть бы тело болело. А то душа… Очень больно… Мы же молоденькие совсем пошли… Девочки… Я за войну даже подросла…»

Я знаю, никакой моей виныВ том, что другие не пришли с войны.В том, что они – кто старше, кто моложе —Остались там, и не о том же речь,Что я их мог, но не сумел сберечь, —Речь не о том, но все же, все же, все же…

Вот это стихотворение Александра Твардовского, его «все же, все же, все же…» теперь не отпустить меня, и я буду искать фронтовых девчонок, исписывать их рассказами десятки блокнотов и магнитофонных кассет, страдать вместе с ними, надеяться. Верить. Мне откроется еще одна война, потому что мы знаем о войне много и мы знаем о войне мало.

«Подрастите, девочки… Вы еще зеленые…»

Листаю «снятые» с магнитофона страницы, читаю письма и пытаюсь представить: так кто же они, эти девочки, которые в сорок первом уходили с отступающими частями, осаждали военкоматы, всеми правдами и полудетскими неправдами прибавляя себе год-два, рвались на фронт? Сами они вспоминают, что были обыкновенными школьницами, студентками. Но в один день мир для них разделился на прошлое – то, что было еще вчера: последний школьный звонок, новое платье к выпускному балу, каникулы, студенческая практика в сельской больнице или школе, первая любовь, мечты о будущем… И войну. То, что называлось войной, обрушилось прежде всего необходимостью выбора. И выбор между жизнью и смертью для многих из них оказался простым, как дыхание.

Я пробую представить себе, что такой выбор встал бы передо мной, и новыми глазами вижу свою комнату – любимые книги, пластинки, тепло настольной лампы, которая сейчас светит мне, знакомое дыхание матери за стеной… То, что могла бы потерять. И уже не тороплюсь повторить, что выбор был «простой, как дыхание», хотя для них это было именно так. А я ведь намного старше тех девочек…

Из письма москвички Зинаиды Ивановны Пальшиной, рядовой, связистки: «…Я добровольно пошла на фронт. Как было не пойти? Нельзя было не пойти. Все шли… Только на фронт… Другой мысли не было…»

В Железноводске, где отдыхала во время отпуска (а начатая работа уже не отпускала нигде), я совершенно случайно познакомилась с Натальей Ивановной Сергеевой, рядовой, санитаркой. Вот ее рассказ об их удивительной семье: «У нас было восемь детей в семье, первые четыре все девочки, я самая старшая. Идет война, немец уже под Москвой… Папа пришел один раз с работы и плачет: „Я когда-то радовался, что у меня первые девочки… Невесты… А теперь у каждого кто-то идет на фронт, а у нас некому… Я старый, не берут, вы девчонки, а мальчики маленькие…“ Как-то в семье у нас это сильно переживали.

Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Он говорил: „Это все, что я могу отдать для победы… Моих девочек…“.»

Случай далеко не единичный. Вот строки из письма, которое пришло из города Сивашское от Антонины Максимовны Князевой, младшего сержанта, связистки: «У нашей матери не было сыновей, росло пять дочерей. Она с нами эвакуировалась в Сталинград. А когда Сталинград был осажден, мы добровольно пошли на фронт… Все пошли… Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени воевал…»

Нет ничего в мире выше такой материнской жертвы. Только кто мог заглянуть в материнское сердце, узнать, что в нем творилось?

«У нас у всех было одно желание: только в военкомат и только проситься на фронт, – вспоминает минчанка Татьяна Ефимовна Семенова, сержант, регулировщица. – Пошли мы в военкомат, а нам говорят: „Подрастите, девочки… Вы еще зеленые.“ Нам по шестнадцать – семнадцать лет было… Но я добилась своего, меня взяли. Мы хотели с подругой в снайперскую школу, а нам сказали: „Будете регулировщицами. Некогда вас учить“. Мама несколько дней сторожила на станции, когда нас повезут. Увидела, как мы шли уже к составу, передала мне пирог, десяток яиц, и упала в обморок…»

Говорят о многих матерях, каждая о своей, а как будто об одной.

Из воспоминаний Ефросиньи Григорьевны Бреус, капитана, врача:

«…У нас в семье все девочки – четыре девочки. На фронте была я одна. И мой папа был счастлив, что дочь на фронте, что она защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте».

Рассказывает хирургическая медсестра Лилия Михайловна Будко:

«Первый день войны… Мы на танцах вечером. Нам по шестнадцать лет. Мы ходили компанией, проводим вместе одного, потом другого. Такого у нас еще не было, чтобы отделился кто-то парой. Идем, допустим, шесть ребят и шесть девчат.

И вот уже через два дня этих ребят, курсантов танкового училища, которые нас провожали с танцев, привозили калеками, в бинтах. Это был ужас. Если услышу: кто-нибудь смеется, я не могла этого простить. Как можно смеяться, как можно чему-то радоваться, когда такая война идет?

Скоро отец ушел в ополчение. Дома остались одни малые братья и я. Братья были с тридцать четвертого и тридцать восьмого года рождения. И я сказала маме, что пойду на фронт…»

Евдокия Петровна Муравьева, лейтенант, младший техник:

«К началу войны я успела окончить техникум связи. Присвоили звание младшего техника. И я сразу настроилась, что буду воевать, должна. Конечно, война – это не женское дело. Но мы были нужны. Мама плакала, когда я уезжала на фронт, но говорила, что она точно так же бы поступила. Она у меня была особенная…»

Метки: Похожие исполнители:Новороссия, ДНР, Хор Юго-Восток, ═₪═ Новороссия, Опасные

И если переносить тяжелое крупнокалиберное оружие солдат все-таки сможет, то использовать его не получится. Но разработчики уверяют, если вложить еще пару сотен миллионов долларов из бюджета и подождать лет пятнадцать, они обязательно что-нибудь придумают для решения этой проблемы.

Впрочем, есть ученые, которые не были профинансированы Пентагоном, но сделали гораздо больше, чем военные инженеры, и их открытия гораздо полезнее для всего человечества.

- С точки зрения территории – да. Они никому не нужны. Потому что ни мне, ни вам, ни соседу слева или справа ни холодно, не жарко от этой территории абсолютно. Мы там картошку выращивать не собираемся, с угля, который там добывается, нам с вами и копейки не перепадет. Зато наши налоги будут уходить на пенсии туда. А воевать мы должны за людей, которые там находятся. Если есть там человек патриотично настроенный, мы должны сделать все, чтобы сберечь его и его семью. Но это не значит, что я должен прийти и начать убивать всех, кто находится вокруг него. Я должен прийти и донести до него: "Ты находишься в окружении людей, которые тебя ненавидят. Давай мы тебя вывезем на территорию, где тебя будут любить и уважать. И дадим тебе все, чтобы ты мог там жить". И оставить эту загнивающую территорию тем людям, которые не хотят жить в Украине, единой Украине. Пусть они за нее и дерутся. Так же и донецкий аэропорт. Отвоевать его, чтобы потом вложить миллиарды на его отстройку? Это глупо. Не надо было туда входить, чтобы его не разбомбили.

<...> По-хорошему вообще надо сказать Путину: "Да возьми нас!" <...>

- Я, кстати, из Донецкой области, это насчет картошки…

- Вот видите, вам есть где копать картошку. У меня появилось много новых друзей, которые из Донецка приехали сюда, в Днепр, стали волонтерами. Они помогают нашим бойцам туда возить продовольствие. У многих в Донецке родители живут. Поэтому я и говорю, что мы должны воевать за тех людей, которые там остались, а не за территории, которые никому не нужны.

- А аэропорт – был и есть – стратегически важный объект?  

Хотя и говорят, что очкарик не глупый, но чего-то у него не хватает. Нормальный хозяйственник разве может допустить развал? Спеси хватает. Если есть влиятельный заокеанский друг, можно хамить что ли? Пополнит ряды эмиграции в Канаде. Как вдолбить в тупоголовую башку, что плетью обуха не перешибёшь?

— Если вам угодно, можно назвать это так.

«НОВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА УЖЕ ИДЕТ И ДОСТАТОЧНО ДАВНО»

— К сборнику стихов иллюстрации готовил ваш сын Мирон...

— Нет, он нарисовал только одну картинку — для обложки.

— Как дети воспринимают ваше творчество? Они понимают, чем занимается папа?

Все это постепенно начинает напоминать жуткий, мрачный и выхолощенный Советский Союз конца 1980-х. Пафоса много, а смысла мало.

Еще проходят съезды и пленумы, еще рапортуют передовицы о достижениях советского строя, но полки магазинов уже пусты, жизнь стала серой, трудной и некачественной. Люди в городах годами не видят мясо, в то время как партийная хозноменклатура цепко держится за распределители и пайки – этакая плата за сервильность. Она ничего не знает и не хочет знать о жизни тех, кто к распределению благ не допущен. Никто ничего не делает для того, чтобы остановить уже начавшую сползать в пропасть страну.

©http://magentawave.com

Поделиться статьей

Комментарии

Комментариев еще не оставлено
В случае ответов Вам придет уведомление